другое

В кольце врагов

В тревоге и печали для Русской земли кончалось лето 6947-е*. (* Счет лет велся от «сотворения мира». По нынешнему ле­тосчислению 6947 г. длился с 1 сентября 1438 г. до 31 августа 1439 г.) «Месяца июля в 3, в пяток, прииде к Москве царь Махмут...»,— записал московский летописец 1.

Под стенами Москвы появился воинственный Улу-Мухаммед, один из претендентов на власть в Орде, Совсем недавно он впервые скрестил оружие с русски­ми. Тогда «за множество согрешений наших» (как считал летописец) войска великого князя Василия Ва­сильевича потерпели страшное поражение. Долго еще на Руси вспоминали «Белевщину», трагический день 5 декабря 1437 года. На поле битвы под Белевом ос­тались тогда девять воевод и иных многое множество. Что же до князей, то, как заметил летописец, «кня­зи... большие убегоша сдрови». Не проявили особой доблести двоюродные братья великого князя Василия Московского, которым он доверил свои полки. Два Дмитрия Юрьевича — Шемяка Углицкий и его млад­ший брат Красный, галичский князь,— вовсе не стре­мились пролить свою кровь за великого князя.

Тому не приходится удивляться: уже много лет между двумя линиями потомков Дмитрия Донского шла междоусобная борьба за московский великокня­жеский стол, подобная войне Алой и Белой розы, раз­горавшейся почти в то же время между потомками Эдуарда III Английского — династиями Ланкастеров и Йорков.

Дмитрий Донской много сделал для укрепления великокняжеской власти. Тверь и Суздаль навсегда отказались от соперничества с Москвой, было сломле­но своеволие Рязани, побежден Великий Новгород. Москва стала бесспорным центром Русской земли. Но система княжеских уделов как таковая осталась без существенных изменений. Умирая, Дмитрий Иванович назначил своим сыновьям крупные уделы в великом княжестве, что делало их фактически независимыми от старшего брата — Василия, унаследовавшего вели­кокняжеский стол. Более того, по буквальному смыс­лу духовной грамоты Дмитрия второй его сын, Юрий, князь Галицко-Звеннгородский, должен был в случае смерти старшего брата получить великое княжение 2. Это распоряжение Донского в конкретных условиях весны 1389 г. вполне логично: духовная составлялась, когда семнадцатилетний Василий еще не женился, и Дмитрий Иванович заботился о сохранении велико­княжеского стола в руках своих сыновей. Но Василий Дмитриевич прожил еще почти тридцать шесть лет. От брака с Софьей, дочерью литовского великого кня­зя Витовта, он имел трех сыновей. Старшие, Юрий и Иван, умерли еще при жизни отца. Наследником ве­ликокняжеского стола остался десятилетний Василий. Тут-то и предъявил свои права его дядя Юрий Дмит­риевич, апеллируя к духовной отца. Началась крова­вая распря.

В ход было пущено все — обращения к ордынско­му хану с обычным подкупом его советников; клятвы, которые тут же нарушались; обещания, которые ни­кто и не думал выполнять. Как и в феодальных вой­нах в Англии, столь красочно описанных Шекспиром, практиковались измена и предательство вельмож, пе­ребегавших из одного лагеря в другой. Москва перехо­дила из рук в руки. После скоропостижной смерти князя Юрия в начале июня 1434 г. борьбу продолжа­ли его сыновья. Но между ними не было единства. Старший, Василий Косой, разбитый Василием Василь­евичем, нарушил мир с ним, захватил Устюг, причем многих устюжан «секл и вешал»3, а весной 1436 г. пы­тался напасть на великого князя под Скорятином на Сухоне, но был снова разбит, взят в плен и ослеплен по приказу своего разъяренного соперника. Братья Василия Косого, хоть и не поддержавшие его в трудную минуту, не могли иметь особых оснований для преданности врагу своего отца и брата. Огонь феодальной войны не погас. Он продолжал тлеть под пеплом, готовый в любую минуту вспыхнуть с повой силой...

Причины феодальной войны, разумеется, не в лич­ных качествах князей и не в неточностях духовной Донского. Эти причины — в самой природе политиче­ского строя Русской земли, которая, начиная с XII в., после распада великой древней державы, представля­ла собой совокупность земель и княжеств, своего рода феодальную иерархическую федерацию под номиналь­ной властью великого князя. Эта власть на протяже­нии почти трех веков была скорее символической, чем реальной. Развивающиеся феодальные отношения спо­собствовали росту производства и обмена, приводя к появлению множества мелких центров, к которым тя­готели соответствующие сельские округи. Эти цент­ры — феодальные города — и были реальной основой политической власти все умножавшегося количества князей — Рюриковичей. Способствуя (до поры до вре­мени) социально-экономическому и культурному раз­витию страны, процесс нарастающей феодальной раз­дробленности исключал возможность появления сильной великокняжеской власти — ведь великий князь мог фактически опираться только на силы своего собственного наследственного княжества, а отношения с другими князьями, даже с родными братьями, вынуж­ден был строить на договорных началах, на традиции и (не в последнюю очередь) на силе своего личного авторитета. Но мудрые и талантливые правители рож­даются не так уж часто.

Дальновидный и расчетливый Иван Калита не жа­лел сил для укрепления Московского княжества — основы своей великокняжеской власти. Но и он, и, как мы видели, даже его внук Дмитрий Донской, на котором, по выражению В. О. Ключевского, лежал «яркий отблеск славы Александра Невского», по су­ществу, не боролись с феодальной раздробленностью как таковой, с системой удельных княжеств, составлявших политическую структуру Русской земли.

Только в последние десятилетия XIV — начале XV в. можно увидеть растущее тяготение феодальных мирков к более крупным центрам. Причина этого — дальнейшее развитие тех же феодальных отношений, которые в свое время привели страну к раздробленно­сти. На новом этапе узкие местные рынки уже не удовлетворяли возросшие возможности и потребности производства и обмена. Немалую роль играло и то, что местный князь имел весьма ограниченные политиче­ские возможности. Его вассалы — феодалы искали бо­лее сильного сюзерена, который был бы способен на­делить их землями и властью. Крестьяне жаждали за­щиты от ордынских «ратей» и нападений соседних феодалов, горожане тоже требовали защиты, а кроме того были заинтересованы в развитии торговли. Почти все слои феодального общества в той или иной мере сознательно или бессознательно жаждали сильной власти, способной обеспечить феодальный порядок взамен феодальной анархии.

Но, как это всегда бывает в истории, новые тен­денции побеждают далеко не сразу. Им противостоят тенденции консервативные, опирающиеся на старую традицию, на «старину и пошлину». А власть тради­ций в средневековом обществе была огромна. Защитни­ками старого, привычного порядка вольно или неволь­но выступали удельные князья и их ближайшее окру­жение, чье политическое бытие и перспективы были всецело связаны с этой традицией. Феодальная война, вспыхнувшая после смерти великого князя Василия Дмитриевича, была в глазах современников прежде всего борьбой за московский стол в духе средневеково­го легитимизма. Объективно она представляла собой столкновение противоборствующих тенденций — ста­рой, опиравшейся на удельные центры, и новой, тяго­тевшей к Москве. Компромисс в этой борьбе мог но­сить только временный, паллиативный характер, что отнюдь не в полной мере сознавалось главными дейст­вующими лицами этой борьбы.

И вот теперь, через полтора года после Белевской битвы, Москва увидела у стен своих грозного хана. Он пришел «безвестно»: великий князь Василий «не поспе собратися» навстречу ему и, «виде мало своих», отошел за Волгу, Москва же осталась в осаде во главе с воеводой князем Юрием Патрикеевичем, литовским выходцем, женатым на родной сестре великого князя Анне. В Москву сбежалось «бесчисленное христиан множество», жителей окрестных деревень,— видавшие виды русские люди пытались спастись за крепостны­ми стенами, бросив на произвол судьбы весь свей скарб, нажитый нелегким трудом.

Улу-Мухаммед не осмелился штурмовать Кремль. Простояв десять дней под его стенами, он отошел, «граду не успев ничто же», но зато — «зла много учини земли Русской». Опять потянулись на восток тол­пы связанных русских пленников, снова над Русской землей зазвучали «плач неутешим и рыдание». Отсту­пая, хан сжег Коломну и «людей множество плени, а иных изсекл»... За двести лет со времен Батыя, ког­да над Русью впервые нависла тьма ордынского ига, такие картины стали привычными...

Новое «лето 6948-е» от сотворения мира москов­ский летописец начал записью: «родился великому князю сын Иван генваря 22». Ростовский летописец добавил: «и крести его Питирим»4, епископ пермский. (Суровый Пермский край — форпост Русской земли на далеком северо-востоке, среди многочисленных местных племен, постепенно принимавших христиан­ство, а с ним и русскую культуру, и русскую велико­княжескую власть.)

У великого князя Василия Васильевича, внука Дмитрия Донского, и его жены Марии Ярославны, до­чери боровского князя и внучки Владимира Андрее­вича Серпуховского, героя Куликовской битвы, это был второй сын — первый их сын, Юрий, родился осенью 1437 г. и прожил немногим более трех лет. Именно второму сыну суждено было стать наследни­ком. Но этого пока еще никто не знает...

Рождение второго сына в семье великого князя — событие, хотя и достойное упоминания, но далеко не самое важное для современников. Гораздо больше вол­новали средневекового человека дела церковные. А в наступившем году для этого были особые основания. Только что, летом 1439 г., во Флоренции был заклю­чен едва ли не важнейший церковно-политический акт средневековья — уния между католической и право­славной церковью с признанием последней главенства римского папы.

Прошло почти четыре века с тех пор, как папа Лев IX и константинопольский патриарх Михаил Керулларий предали друг друга анафеме и христиан­ская церковь окончательно раскололась на западную (католическую) и восточную (православную). Под эгидой папского престола оказались Германская импе­рия («Священная Римская империя немецкой нации», как она гордо себя именовала), королевства француз­ское и английское, отчаянно боровшаяся с маврами Испания, бесчисленные города и карликовые герцогст­ва Италии, молодые христианские государства Поль­ша, Чехия и Венгрия и далекие северные народы по­луварварской Скандинавии. Константинопольская патриархия простерла свою власть над церквами Руси, Болгарии, Сербии, Валахии. Христиане Ближнего Вос­тока, составлявшие патриархии Александрийскую, Антиохийскую и Иерусалимскую, уже веками находи­лись под властью арабских халифов.

В отличие от Болгарии и Сербии, которым прихо­дилось бороться с политическими амбициями визан­тийских императоров и отстаивать свою националь­ную независимость, Русская земля была связана с Византией исключительно в церковно-культурном пла­не. Русская церковь, формально подчинявшаяся пат­риархии, была почти всегда гораздо больше связана со своей национальной почвой и вырабатывала собст­венные политические традиции, далекие от интересов императора и патриарха. И хотя связь с Константино­полем никогда не прерывалась и патриарх не только возводил в сан русских митрополитов, но и подчас об­ращался с поучениями и наставлениями к «своей» русской пастве, положение русских митрополитов и епископов существенно отличалось от статуса католи­ческого иерарха, жестко подчиненного «святому престо­лу» в Риме.

После вторжения османов на Балканский полуост­ров Византийская империя, со всех сторон окружен­ная потенциальными завоевателями, оказалась перед смертельной угрозой. На Флорентийском соборе импе­ратор Иоанн VIII и патриарх Иосиф надеялись ценой подчинения православной церкви римской курии полу­чить военную помощь против воинственных мусуль­ман. В этом смысле уния, заключенная 6 июля 1439 г.,— акт отчаяния умирающей империи.

Но если Византии уния давала надежду (как впо­следствии оказалось, призрачную) на сохранение свое­го политического бытия, то для Русской земли про­возглашенный во Флоренции отказ от самобытности православной церкви мог иметь совсем другие по­следствия.

Разгром Руси Батыем привел не только к установ­лению ордынского ига, но и к постепенному захвату западных и южных русских земель Литвой и Польшей. Ко второй четверти XV в. под властью польского короля и великого князя Литовского оказалась боль­шая часть территории древнего Русского государства. И Червонная Гусь со Львовой и старым Галичем, и Во­лынь с Владимиром и Холмом, и Черная Русь с Грод­но и Берестъем, и Белая с Минском и Полоцком — не только эти земли, арена многовековой истории Древ­ней Руси, по и сам Киев, Чернигов, южный Переяславль, а в начале XV в. даже Смоленск вошли в со­став владений чужеземных католических государей. В условиях потери политической независимости для коренного русского населения отторгнутых земель осо­бое значение приобрел вопрос церковный — вероиспо­ведная связь между собой и с остальной частью Руси. Вопрос сохранения своей веры стал и вопросом со­хранения своей национальности, культуры и традиций.

Не меньшее значение этот вопрос имел и для Москвы и тяготеющих к ней земель северо-востока и северо-запада Руси — конфессиональное единство Мос­квы и Новгорода, Твери и Рязани и далекой Вятки служило идейной базой для единства политического. Православная Русь противостояла католическим Лит­ве и Польше, за спиной которых стояла папская ку­рия с ее мечтами о вселенской церкви. И когда в фев­рале 1440 г. «прииде из Рима Сидор митрополит», ставленник патриарха, один из активных деятелей Флорентийского собора и горячий поборник унии, его проповедь «соедините православие с латынском» встретила дружный отпор как епископов, так и само­го великого князя Василия Васильевича. 2 марта сто­ронник подчинения папе был заключен в Чудов монастырь (откуда он, впрочем, через полгода бежал в Тверь и далее в Литву)5.

Русь сделала свой выбор, имевший далеко идущие последствия. Отказ от унии означал разрыв с констан­тинопольским патриархом и давал последнему фор­мальную возможность назначить нового митрополита с подчинением ему западных русских епархий на тер­ритории Литовского великого княжества. Патриарх так и поступил, назначив в Киев Григория, ученика незадачливого Исидора. Зато Москва сохранила зна­чение единственного центра самостоятельной право­славной церкви, что поднимало ее духовный авторитет в глазах русского народа по обе стороны русско-литовского рубежа. С необходимостью должны были изме­ниться и отношения между главой политической вла­сти, великим князем, и митрополитом — последний те­перь даже формально не мог апеллировать к автори­тету патриарха.

Осенью 1440 г. в Галиче умер князь Дмитрий Юрьевич Красный, один из злополучных руководите­лей Белевской битвы. (Его смерть после долгой летар­гии поразила современников суеверным ужасом.) Его удел перешел к старшему Дмитрию — Шемяке. Это очень усилило позиции последнего.

Феодальная усобица то ослабевала, то вспыхивала с новой силой. В борьбу вмешивались Новгород и Литва. Неурожай и голод вызвали эпидемию во Пско­ве. Зимы были «злы», а сено дорого, отметил летописец. Нападали старые враги — ордынцы. «Царевич» Мустафа «со множеством татар» вторгся в Рязанскую землю — многострадальное пограничье между Русью и Диким Полем. На этот раз ордынцев удалось отра­зить — в бою на речке Листани был убит сам «царе­вич», хотя и русские понесли большие потери. Это только один из эпизодов незатухавшей войны, факти­чески шедшей между Русью и Ордой почти с самого начала ига. Несмотря на выплату ордынцам «выхода» (дани), несмотря на признание Русью своей формаль­ной зависимости от хана («царя»), у которого русские князья выпрашивали ярлыки на великое княжение и к которому регулярно ездили на поклон с богатыми дарами («поминками»), прочного мира на южной гра­нице не было никогда. Если не сам «царь» и послан­ные им воеводы (их походы случались довольно редко и каждый раз носили характер катастрофы, как при Тохтамыше и Едигее), то бесчисленные «царевичи» чуть не каждый год вторгались в русские земли, гра­били, жгли, убивали и уводили «полон». В постоян­ном напряжении, ожидании очередного ордынского набега проходила жизнь одного поколения за другим.

1445 г. принес новые беды. Семитысячная литов­ская рать вторглась с юго-запада. Литовцы простояли неделю под Козельском (прославившимся в свое вре­мя героической обороной от орды Батыя) и подошли к Калуге. Калужане вынуждены были дать «окуп». Можайский князь Иван Андреевич и брат его Миха­ил, князь Верейский (оба — внуки Дмитрия Донского), послали против литовцев своих людей. Под Суходровом произошел бой, видимо неудачный для рус­ских, судя по тому, что в плен попало несколько вое­вод. Однако от дальнейшего вторжения литовцы отказались и вернулись назад. Тем не менее они «плени земли много и повоева, и христьянству погибель вели­кая бысть»6.

Это нападение — только одно из звеньев в длинной цепи литовской экспансии, начавшейся еще в XIV в. Шаг за шагом продвигались литовские феодалы со своими дружинами в глубь Русской земли. Город за городом, волость за волостью падали под их натиском. Многочисленные русские князья, сидевшие на раз­дробленных уделах когда-то сильных княжеств Черниговского и Смоленского, один за другим оказыва­лись вассалами могучего великого князя Литовского...

Но гораздо более трагические события разверну­лись летом 1445 г. на восточном рубеже Русской зем­ли — там, откуда угрожал страшный Улу-Мухаммед, победитель в битве под Белевом. К этому времени он разгромил волжских булгар на Средней Волге и соз­дал новое самостоятельное ханство — Казанское. К ор­дынскому напряжению на южном рубеже добавилось теперь казанское — на восточном. Еще зимой Улу-Му­хаммед захватил Нижний Новгород, укрепился там и пошел к Мурому. Над Москвой снова нависла опас­ность.

В начале лета в Москву пришла весть, что Улу-Мухаммед послал в поход на Русь своих сыновей — Мамутека и Якуба. Против них двинулся Василий Васильевич. В Юрьеве к нему присоединились бежен­цы из Нижнего Новгорода, а в Суздале — Андреевичи, Можайский Иван и Верейский Михаил, и шурин Ва­силий Ярославич, князь Серпуховский. Но этих сил было еще недостаточно. На Каменке, близ Суздаля, великий князь сделал смотр войску в боевых доспе­хах — не оказалось и тысячи воинов. Ждали подкреп­лений. До поздней ночи пировал Василий Васильевич со своими двоюродными братьями и боярами. А на рассвете в среду 7 июля его разбудила весть, что та­тары уже переходят Нерль. Облекшись в доспехи, подняв боевые знамена, русские войска по призыву великого князя бросились вперед. Стремясь ударить по татарам на переправе, Василий не стал ждать сбора всех полков. Под Суздальским Ефимьевым мона­стырем закипела конная битва: полторы тысячи рус­ских против трех с половиной тысяч татар. Русские сначала потеснили татар, но бегство их оказалось притворным. Повернув фронт, они атаковали расстроенные русские ряды. В самой гуще боя «добре муже­ственно бился» великий князь Василий Васильевич. Многократно раненный, в разбитых доспехах, он был схвачен крепкими вражескими руками... В плен попа­ли и Михаил Андреевич Верейский, и много других русских воинов... Иван Андреевич Можайский, ранен­ный, успел пересесть на другого коня и бежать с по­ля боя... «А князь Дмитрий Шемяка и не пришел, ни полков своих не прислал»7,— констатирует летопи­сец... Снова, как под Белевом, угличский князь, самый сильный из внуков Донского, не захотел пролить кровь за Отечество.

Страшная, небывалая беда обрушилась на Русскую землю. Дело было не только в том, что победители «хо­див в погоню, много избиша и изграбиша, а села пожгоша, люди иссекоша, и иных в полон поведоша». Са­мое страшное — в руках врагов, в плену оказался ве­ликий князь, глава всей феодальной иерархии, всей политической структуры Русской земли. Такого не было даже при Батые. Взятие в плен главы государ­ственной власти — катастрофа для средневекового об­щества. Пленный монарх — заложник в руках врагов. Унизительные, тягостные условия мира, огромный вы­куп за пленника — логическое продолжение этой бе­ды. В таком же положении оказалась, например, Франция во времена Столетней войны, когда в битве при Пуатье в сентябре 1356 г. в руках английского «Черного принца» оказался злополучный король Ио­анн Добрый. Но Франция была относительно крепким государством, с сильными традициями королевской власти, со сложившимся аппаратом управления. А для Руси с ее шаткой, зыбкой политической струк­турой, для страны, раздираемой княжескими усобица­ми, со всех сторон, окруженной беспощадными вра­гами, пленение великого князя было еще более опасным ударом. Создавалась совершенно новая поли­тическая ситуация с непредсказуемыми, но грозными последствиями. И не удивительно, что, когда гордые «царевичи» прислали на Москву в знак своей победы нательные кресты, снятые с великого князя, в столи­це «бысть плач велик в рыдания много, не токмо ве­ликим княгиням», матери и жене пленного Василия Васильевича, «но и всему христьянству».

Беда редко приходит одна. Ровио через неделю после суздальской катастрофы вспыхнул ночью пожар в Кремле. Не первый раз горела цитадель русской столицы, но пожар 14 июля 1445 г. был, по-видимому, одним из самых страшных. Город выгорел весь. Не только «ни единому древеси в граде не остатися», но и «церкви каменные распадошася, и стены градные ка­менные падоша во многих местех». Бедствие усугуб­лялось теснотой — в узкие переулки Кремля, как все­гда при угрозе нашествия, сбежались люди из «градов множества» со всем имуществом, которое только мож­но было взять с собой. Все было охвачено пламенем. Горела казна великого князя, в дыму и огне задыха­лись и гибли люди, горели их пожитки... Обе великие княгини, старуха Софья Витовтовна и Мария Яро­славна, покинули тлеющее пепелище и отправились в Ростов.

Печальная весть о пленении отца, рыдания матери, страшная картина ночного пожара, поспешный, тре­вожный отъезд — первые яркие впечатления, выпав­шие на долю пятилетнего княжича Ивана, теперь старшего из сыновей великого князя, ехавшего в Рос­тов с матерью и четырехлетним братом, Юрием-младшим.

А московские горожане, «чернь», стали мужест­венно и организованно укреплять столицу. Они рас­правились с трусами и паникерами («начаша имати, и бити, и ковати»), сами же, «совокупившеся, начала врата градные прежде делати... град крепити, а себе пристрой домовный готовити»8. Не в первый раз моск­вичи, оставленные феодальными властями, готовились грудью встретить врага — так же встали на защиту столицы их деды, когда Тохтамыш подходил к Моск­ве, а митрополит Киприан бежал из города.

Между тем в ставке Улу-Мухаммеда происходили важные события. В конце августа торжествующий хан выступил из Нижнего Новгорода и пошел со всей сво­ей ордой к Курмышу на реку Суру, поближе к своей новой столице Казани. Хан вез с собой пленников — великого князя Василия и Михаила Верейского. Шли, видимо, переговоры с Василием, и эти переговоры не удовлетворяли хана. Пленник оказался неуступчив. Тогда Улу-Мухаммед обратился к его сопернику, Шемяке. В Углич отправился ханский посол Бигич.

Посол Улу-Мухаммеда был торжественно встречен Шемякой. Приняв большую «честь» от углицкого кня­зя, Бигич возвращался к своему повелителю в сопро­вождении посла Шемяки, дьяка Федора Дубенского. Соглашение в принципе состоялось — Дмитрий Юрье­вич готов был на все, чтобы помешать своему двою­родному брату вернуться на великокняжеский стол. На Русскую землю готова была петля еще одного ига — казанского.

Но и великий князь Василий сумел оценить обста­новку и вовремя пойти на уступки хану. Из двух зол приходилось выбирать меньшее. Василий вынужден был в конце концов согласиться на «окуп, сколько мо­жет»— выплату контрибуции, размеры которой пред­стояло еще установить. С этим обещанием 1 октября, в день почитаемого праздника Покрова, великий князь Василий выехал из Курмыша на родину. Для обеспечения сбора «окупа» с ним отправились многочислен­ные ханские «послы»— целый воинский контингент.

В самый день отъезда великого князя из плена, под утро, «потрясеся град Москва. Кремль, и посад весь и храмы поколебашася». Проснувшиеся люди «во мнози скорби беша и живота отчаявшеся». Редчайшее для Москвы землетрясение стало как бы предвестием грядущих грозных бед 9.

Тяжелое время предстояло Русской земле — к обычному ордынскому «выходу» теперь должны бы­ли добавиться огромные платежи в пользу казанского хана... Разумеется, эта новая дань всей тяжестью должна была лечь на плечи крестьянина и посадского человека, кормильцев и строителей Русской земли. Такова была страшная расплата за опрометчивую, преждевременную атаку на поле под Суздалем. Тяже­лой ценой выкупала Русь тактическую ошибку вели­кого князя. Тяжелую цену платила за сохранение ве­ликокняжеской традиции, за сохранение первенства Москвы.

А в Москве ждали своего великого князя. С ра­достной вестью от Василия, «что царь его пожаловал, отпустил на великое княжение», примчался в столицу молодой Андрей Плещеев. Долговременное иго при­учило радоваться ханской «милости»...

26 октября великий князь наконец прибыл в Переяславль. Здесь его торжественно встречали семья, боя­ре, весь великокняжеский двор. Княжич Иван с бра­том тоже присутствовали на этом торжестве, куплен­ном столь дорогой ценой.

Наступила зима. По Руси ползли тревожные слу­хи. Суздальское пленение и Курмышский окуп не могли не нанести удара по личному авторитету Васи­лия Васильевича. Шемяка начал плести сеть интриги. Еще до возвращения Василия Васильевича из плена он заключил союз с суздальскими князьями — злей­шими врагами Москвы. В конце XIV в. великий князь Василий Дмитриевич, искусный дипломат, добился о г хана Тохтамыша ярлыка на Нижний Новгород, вхо­дивший до этого в удел суздальских князей. Потомки Бориса Константиновича Нижегородского не простили ему этого. Даниил Борисович навел ордынцев на Вла­димир — стольный город Руси был разграблен и сож­жен в 1411 г., второй раз после Батыя. Борьбу за не­зависимость своих уделов продолжало и следующее поколение суздальских князей — внучатые племянни­ки Бориса. С ними-то и заключил договор Дмитрий Юрьевич, готовясь к решительной борьбе за москов­ский стол. Он отдал им Суздаль, Нижний Новгород, Городец и Вятку, признал за ними право самостоя­тельных сношений с Ордой. В обмен на это суздаль­ские князья должны были признать его старшинство, т. е. великокняжескую власть 10. Шемяка не скупился — в поисках союзников щедрой рукой отдавал то, Что приобреталось Москвой десятилетиями трудной дипломатической и военной борьбы.

Еще более важным был для Шемяки союз с кня­зем Иваном Андреевичем Можайским. Он убедил кня­зя Ивана, что Василий обещал отдать Москву и все московские города хану, а сам решил стать тверским князем. Об этом было сообщено и Борису Тверско­му — он тоже примкнул к антивеликокняжеской коа­лиции. Бояре, и гости (верхушка купечества), «и от чернецов»— довольно широкий круг лиц был втянут в заговор Шемяки.

Дело было, конечно, не только в коварстве Шемя­ки. Поражение и унижение великого князя, неслыханные на Руси, развязали руки всем тем, кто был заин­тересован в его ослаблении, кто стремился к сохране­нию и приумножению своих уделов, к консервирова­нию порядков феодальной раздробленности. Вчераш­ние «друзья» великого князя становились врагами, по­казывая свое истинное лицо. Только сам великий князь Василий не знал или не хотел знать о тучах, сгущающихся над его головой. Только этим можно объяснить, что в начале февраля он решил отправить­ся на богомолье к Троице «с малыми зело людьми». Не знал великий князь, что заговорщики следят за каждым его шагом и что Шемяка и Иван Можайский стоят уже в Рузе, в двух конных переходах от Москвы.

«Если государя или другого какого человека нико­гда не обманывали, то он подобен животному, не имеющему понятия о добре и зле» — так характеризу­ет средневековую мораль современник, Филипп де Коммин 11. Опытный француз хорошо знал, что гово­рит,— сам обманывал своего повелителя, герцога Бур­гундского, и переметнулся к его злейшему врагу, ко­ролю Франции.

Как только Василий выехал к Троице, изменники помчались к Москве. Заговорщики открыли ворота. В ночь на 13 февраля Шемяка вошел в Москву. Пре­жде чем москвичи успели прийти в себя, столица ока­залась в руках Шемяки и его пособников. Начались расправы. Были захвачены обе великие княгини, раз­граблена казна, схвачены и пограблены верные Васи­лию бояре. Заняв обманом Москву, Шемяка в ту же ночь послал Ивана Можайского со многими людьми для захвата самого великого князя...

В Троицком монастыре разыгралась сцена, достой­ная шекспировских хроник. Не поверил Василий Ва­сильевич известию, что идут на него Шемяка и Мо­жайский: «Яз с своею братьею в крестном целовании, то как может то быти так». А к монастырским воро­там по глубокому снегу уже приближалась длинная череда саней, крытых рогожами. В каждых санях си­дело по два воина в доспехах, третий шел за возом. Захватив врасплох княжескую стражу, воины вскочи­ли на коней и полетели к монастырю, «яко на лов сладок». Бросился Василий Васильевич на конюшен­ный двор, но было уже поздно — «не бе ему коня уготовано»: ведь он сам, «надеяся на крестное целова­ние... не повеле себе ничего уготовити». Василий по­нял, что он в западне, и заперся в каменном Троицком соборе. Заговорщики окружили храм. И тут, ве­роятно единственный раз в жизни, великого князя Ва­силия Васильевича покинуло мужество. Со слезами умолял он своих врагов о пощаде, обещал не выйти из монастыря, постричься в монахи. Но тщетно. Не помогли ни мольбы, ни напоминания о крестном цело­вании — «не мыслити никоего лиха». Боярин Никита Константинович Добрынский положил руку на плечо Василия: «Пойман еси великим князем Дмитрием Юрьевичем». Голые сани с пленником и сидящим против него чернецом помчались по зимней дороге в Москву...12.

Где же были сыновья великого князя, Иван и Юрий? Отец взял их с собой, отправляясь на бого­молье. В спешке и суматохе заговорщики забыли о них. Верные люди спрятали их в монастыре и в ту же ночь бежали с ними под Юрьев, к князю Ивану Ива­новичу Ряполовскому, в его село Боярово. Не чувст­вуя себя в безопасности, верный вассал великого кня­зя и его братья Семен и Дмитрий бежали с княжи­чами и со всеми своими людьми еще дальше, в Му­ром, и затворились там, готовясь к осаде...

Предательский захват отца врагами, смертельная опасность, поспешное бегство... Трагические картины пережитого откладывались в памяти.

Шемяка между тем упивался победой. Пленный великий князь был посажен на его дворе и через два дня ослеплен. Свершилась месть за расправу над Ва­силием Юрьевичем. Слепой пленник вместе с женой был отослан в заточение в Углич, в собственный го­род Шемяки. Заточение надежное: на верность своего города новый великий князь мог положиться. Старуха Софья Витовтовна отправилась еще дальше — в холод­ную Чухлому, тоже в наследственном уделе Юрье­вичей.

Все, казалось, было кончено. Установилась новая власть. Служилые люди, дети боярские приводились к целованию креста на имя нового великого князя. Толь­ко князь Василий Ярославич и Семен Оболенский от­казались от присяги и бежали за рубеж, в Литву. Король Казимир принял беглецов охотно. Слепого, заточенного Василия он не боялся, а междоусобицу на Руси готов был поддержать с радостью. Василию Ярославичу он дал несколько городов. Здесь и стали со­бираться сторонники Василия. Одним из них был сын боярский Федор Басенок. Новый великий князь при­казал заковать его в «железа тяжки» и держать под стражей. Но Басенок подговорил своего пристава и убежал к Коломне. Там с отрядом удальцов он «по­грабил уезды» и «со многими людьми» бежал к Васи­лию Ярославичу.

Когда-то Москва более чем сдержанно встретила князя Юрия Дмитриевича, победно вступившего в столицу. Умный князь понял, что без поддержки мос­квичей ему не удержаться, — он заключил мир со сво­им соперником, тогда еще юным Василием, и вернул ему великокняжеский стол. Но если Москва не под­держала родного сына Дмитрия Донского, то положение Шемяки в захваченной обманом столице было еще менее прочным. Его всюду окружала сгущавшая­ся пелена недоверия, недоброжелательства, затаенной и явной вражды. «Вси людие негодоваху о княженье его, но и на самого мысляху, хотяще великого князя Василия на своем осподарстве видети».

Неумолимая, невидимая, но грозная сила — мнение народное — все больше противилась Шемяке. И как могло быть иначе? Чужой Москве углицкий князь, беглец из-под Белева, нарушивший слово, равнодуш­ный к Руси, фактический изменник под Суздалем, за­пятнавший себя злодейской расправой над пленни­ком,— чем он мог импонировать столице? Мелковатым для великокняжеского стола оказался расторопный Дмитрий Юрьевич. Глухой ропот Москвы сковывал замыслы Шемяки, заставлял его идти на хитроумные комбинации, вместо того чтобы действовать открытой силой.

Комбинация непосредственно касалась судьбы кня­жича Ивана и его брата. В Муроме они были в отно­сительной безопасности — Шемяка не осмеливался на открытое нападение. Но он не мог и оставить на сво­боде сыновей своего узника, прямых, законных на­следников великокняжеского стола. Предприимчивый Дмитрий Юрьевич придумал обходной маневр.

Рязанский епископ Иона, в чью епархию входил Муром, пользовался большим авторитетом. Новый великий князь обещал ему митрополичий сан — ведь после низложения и бегства Исидора русская церковь уже седьмой год была без пастыря. Но за это, в свою очередь, Иона должен добиться, чтобы сыновья Васи­лия Васильевича были выданы ему из Мурома. «Яз рад их жаловати, отца их... выпущу и отчину дам довольну»,— убеждал епископа Шемяка.

Епископ Иона оказался перед трудным выбором. Прямой отказ мог стоить ему карьеры, а вполне веро­ятно,— и свободы. С другой стороны, он не мог не понять, что выдача княжичей Шемяке означает для них смертельную угрозу. Но в предложениях и обещаниях Шемяки Иона усмотрел стремление к примирению, и компромиссу с Василием, теперь уже не опасным. Епископ мог уловить в этом предложении неуверен­ность Шемяки в своих силах, поиск посредничества в конфликте с Василием, возможность смягчения участи пленника. Он принял предложение Шемяки и отпра­вился со своей миссией в Муром.

Князья Ряполовские оценили ситуацию реалистично. Они понимали, что в случае твердого желания Шемяки завладеть Муромом они не смогут ни оказать ему эффективного сопротивления, ни спасти княжи­чей. Кроме того, отказ епископу ставил их в весьма невыгодное положение — они выступали тем самым как бы против церковного владыки. Ряполовские ре­шили выдать княжичей епископу «на патрахиль» пос­ле соответствующего обряда в соборной церкви Рож­дества Богородицы.

Жребий был брошен. В сопровождении епископа Ионы княжичи прибыли в Переяславль, где их ждал великий князь Дмитрий Юрьевич.

В истории есть события, носящие глубоко символи­ческий характер, затмевающий их непосредственное реальное значение. Такое событие произошло в Переяславле 6 мая 1446 г. Лицом к лицу встретились ухо­дящее, но цепкое и живучее прошлое Руси и ее буду­щее, пока еще хрупкое и на вид беззащитное. Перед Дмитрием Шемякой, живым воплощением удельного консерватизма и феодальной анархии, стоял шестилетний княжич, которому предстояло навсегда покончить с феодальной смутой на Русской земле.

После довольно сухого и неискреннего приема («мало почти их с лестью») княжичи были приглашены на обед, одарены подарками и на третий день от­правлены вместе с епископом к отцу в Углич — в за­точение. Выполнив поручение Шемяки, Иона вернул­ся в Москву и «сел на дворе митрополичьем», т. е. стал исполнять обязанности главы русской церкви.

А как же с отпуском Василия на свободу, с пожа­лованием его отчиной? С выполнением своего торже­ственного обещания великий князь Дмитрий Юрьевич не очень спешил. Василий Васильевич с женой, а те­перь и с детьми продолжал оставаться в углицкой темнице.

Но просчитался изобретательный Дмитрий Юрье­вич. Новый обман только ослабил его позиции и умно­жил число врагов. Фронт оппозиции расширялся. Главная опора великокняжеской власти — испытан­ный в Думе и в походах служилый вассалитет — все больше ускользала из-под ног Шемяки.

Началось открытое восстание. Правда, попытка си­лой освободить Василия не удалась — его сторонники были вынуждены бежать к Василию Ярославичу в Литву, но обстановка все время накалялась, и далеко не глупый Дмитрий Юрьевич понимал это. На сове­щании у Шемяки с князем Иваном Можайским, боя­рами и епископами высказывались разные мнения. Но Шемяка вынужден был прислушаться к голосу епископа Ионы. Иона настойчиво требовал выполнения обещания — выпустить на волю Василия Васильевича, наделить его «вотчиной» и заключить с ним мир. В неустойчивой тревожной обстановке, когда «мнозие люди отступают от него», конфликт с главой русской церкви мог очень ухудшить положение Дмитрия Юрь­евича. Он решил последовать совету епископа.

В сопровождении бояр, епископов и архимандритов Шемяка явился в Углич, в торжественной обстановке выпустил Василия и его семью из темницы и заклю­чил с ним мир на крестном целовании. Оба соперника каялись друг перед другом (Василий Васильевич брал всю вину на себя) и просили друг у друга проще­ния в прочувствованных словах. Не было недостатка и в слезах — суровое средневековье любило сенти­ментальные эффекты. Был и «пир велик» у Дмитрия Юрьевича, и «дары многи» от него Василию, его жене и детям (их теперь было трое — 13 августа в Угличе родился сын Андрей). В качестве вотчины слепому князю была назначена Вологда — маленький городок на самой окраине Московской земли, у спорного с нов­городцами рубежа. Туда и отправился с семьей вче­рашний пленник.

Но недолго длилась идиллия... Физически беспо­мощный, слепой Василий Васильевич отнюдь не был сломлен морально. Он не переставал оставаться поли­тиком, не забывал, что он — великий князь Москов­ский. Средневековый человек умел каяться, умел и притворяться. Проливая слезы перед Шемякой и бла­годаря его за «милосердие», он был весьма далек от капитуляции перед ним. Не мира, но мести и торжества над соперником жаждал униженный князь. Понимал он и знал, что некрепки позиции его врага, что ши­рится движение за возвращение на великокняжеский стол законного обладателя.

Пребывание в Вологде было недолгим. Вскоре со всеми своими людьми Василий отправляется на Бело-озеро, в знаменитый монастырь, основанный учеником Сергия Радонежского, Кириллом. Благочестивое же­лание «тамо сущую братию накормити и милостыню дати» было далеко не главным мотивом этого палом­ничества. «Несть бо льзя таковому государю в такой дальней пустыне эаточену быти»,— сочувственно ком­ментирует летописец.

Белоозеро стало центром притяжения союзников Василиу. Со всех сторон собирались здесь его люди. От Шемяки и Ивана Можайского бежали сюда и боя­ре, и дети боярские, и «люди мнози». Самое же глав­ное — белозерский игумен Трифон своей святитель­ской властью снял с Василия Васильевича крестное целование, данное им Шемяке. Эта практиковавшаяся в средневековье церковная акция имела в глазах сов­ременников фундаментальное значение. Клятва анну­лировалась высшим церковным авторитетом — Васи­лий Васильевич теперь был свободен от всех своих обязательств и мог с чистой совестью продолжать бес­пощадную борьбу. С Белоозера он не вернулся в Вологду, а пошел в Тверь.

В политической системе Русской земли Тверь за­нимала особое место. Она ни фактически, ни формаль­но не подчинялась Москве, сохраняя максимум воз­можной самостоятельности. Хоть борьба за первенст­во на Руси отошла для Твери в прошлое, тверские князья ревниво и опасливо следили за успехами Мо­сквы и традиционно видели своего ближайшего союз­ника в лице великого князя Литовского. Тверской Бо­рис Александрович был, как мы видели, еще недавно союзником Шемяки. Теперь он переменил фронт. Сле­пой Василий казался ему гораздо менее опасным на московском столе, чем деятельный, энергичный Шемяка. Борис Тверской был теперь готов оказать помощь Василию. Вот почему он «дал ему у себя поопочинути» и воздал ему «честь великую» и «дары многи». Условием и гарантией союза он поставил излюбленное средневековьем средство — династический брак, Так на седьмом году жизни княжич Иван впервые стал непосредственным участником важной государствен­ной акции — он был обручен с четырехлетней дочерью тверского великого князя 13. Политическая жизнь Ива­на Васильевича началась...

Share
Tags :
06.04.2017